recenz
 

Ирина Муравьева (Бостон)
ТЕАТР КАК УТОЛЕНИЕ ЖАЖДЫ
Писательница Ирина Муравьева Посмотрела "Дядюшкин сон" в Бостоне
Согласитесь, что решиться на постановку Достоевского рискованно, едва ли не авантюрно. Почему? Да потому, что - за какую вещь ни возьмись - она, скорее всего, выскользнет, с ее многомерностью вы не справитесь, ее ослепительности не передадите, останется мелодрама с привкусом ушедшего времени, в котором падали в обморок и стрелялись на дуэлях.
Но чтобы - ПОЛУЧИЛСЯ Достоевский? Чтобы зрителю стало так смешно, что он - оглохнув от собственного смеха - хватал за руки соседа и сипел ему: "Что она сказала? Что, что?" И все оттого, что старый знакомый текст словно бы омылся живой водой, отделился от книги и стал самостоятельной, заново проживаемой жизнью. Настолько самостоятельной, что кажется, будто нет ни сцены, ни зрительного зала, ни весеннего Бостона за порогом.
В самом деле - поразительное чувство. Чувство почти животного удовольствия, подобное тому, которое испытываешь, попав в теплую комнату с колючего мороза или - в разгаре жажды - увидев вблизи себя чистый ручей.
Вот, между прочим, само и выговорилось: во-первых - тепло, во-вторых - утоление жажды. Тоскуем по теплу, лезем на стенку от духовной жажды. Если тепло перестает быть воспоминанием, а духовная жажда утоляется, - значит перед вами произведение искусства.
Спектакль "Дядюшкин сон", привезенный в Бостон из Монреаля надолго примирил меня с мыслью, что русский театр жив и крепок совершенно не зависимо от того, какое географическое пространство - отечественное, эмигрантское или смешанное - вмещает его в себя. И он, этот русский театр, взявшийся за крайне трудного Достоевского, не только не отличается провинциальностью или вторичностью, но, напротив, "столичен" до изысканности и "первичен" в каждой детали.
Когда я по телефону выразила свой восторг режиссеру-постановщику Григорию Зискину, он ответил мне весьма скромно:
"Ну что Вы, - сказал он, - при чем здесь я? Я просто грамотно поработал."
"Грамотность" эта включает в себя крайне важную вещь: наличие общей концепции, чувство целостности и связи всего со всем: актера с ролью, костюма с характером, музыки с текстом, света со звуком и главное: нас, присутствующих, с миром Достоевского.
В мире Федора Достоевского существовал город Мордасов. В городе Мордасове произошло смешное и отвратительное событие, вернее сказать, курьез: старый, выживший из ума князь, не помня себя и ничего не соображая, сделал предложение молоденькой девице, мамаша которой всеми правдами (а точнее: неправдами!) пыталась ее пристроить. Несмотря на общую комическую структуру действия, во глубине его лежит туго спеленутая, я бы сказала, почти нераспечатанная трагедия (так бывают почти не распечатанными, едва надорванными - почтовые конверты!) Зрители катаются от смеха, задыхаются, а больной Альцхаймером (переводим на язык нашей реальности!) старик видит за словами дивно звучащего романса отгоревшую, прожитую жизнь и, плача, просит повторения этой жизни, продления ее, потому что следующее за отзвучавшим романсом и прожитой жизнью именуется смертью.
Смерть и происходит прямо здесь, на сцене, посреди разухабистого веселья зала, и тогда простодушный зритель, незаметно для себя, вплывает в другое измерение - совсем не смешное, с привкусом настоящего страдания и ирреальности, "организованное" гением Достоевского с той же ловкостью и легкостью, с которыми им организован этот оглушительный хохот, этот фарс, этот балаган.
Ах, до чего же трудный автор, до чего он "скользкий", неподатливый...
Однако в нашем случае он - повторяю - ГРАМОТНО прочитан. Книга, скажем так, попала в хорошие руки. Ее читали внимательно и упоенно. Ее ждали, бежали ей навстречу, прихватив с собою фантастически прекрасные декорации Давида Боровского и столь же прекрасную музыку Шнитке.
Подлинная встреча бегущих с Федором Достоевским состоялась не в Монреале и не в Бостоне. Она состоялась там, где живет общая мировая культура. Это особое пространство, куда совершенно запрещен, поверьте мне, вход посторонним. Впрочем, посторонние туда и не рвутся. Им, посторонним, хватает Мордасова.
...Действительно, прекрасный спектакль. Игра Анны Варпаховской (Марья Александровна Москалева!) хороша настолько, что на следующее утро после спектакля я рассмеялась, вспомнив, КАК она играла. Ощущение праздника возникшее после "Дядюшкиного сна" остановилось над нашей скучной жизнью, подобно радуге. Радуга помедлила, не ушла сразу, и даже после ее исчезновения небо еще долго было голубым и прозрачным. Ни один из актеров не смазал своей роли. Великолепен Марцевич, угадавший главное в образе князя: страх старого человеке перед жизнью и смертью, великолепна Елена Соловей, сгустившая своей Софьей Петровной, наполовину закрытой голубым чепцом, общую сюрреалистическую картину действия; совершенно замечателен Афанасий Матвеевич в исполнении Станислава Холмогорова, хороши Олег Попков, Снежана Чернова, Валерия Рижская. А девочка с завязанными глазами, маленькая точеная балерина, названная девой сновидений, ставит последнюю точку над этим великолепным соединением игры, музыки, декораций, света, цвета, хохота, ужаса...
Если бы удалось еще раз показать спектакль в Бостоне... Право, посмотрев его вы заснули бы с легким сердцем, улыбаясь недавнему удовольствию, а проснулись бы с ощущением того, что вчера вечером случилось что-то очень хорошее, просто отличное, просто... Что случилось? А, ну помню, помню: "Дядюшкин сон".


Другие публикации:
"ВЕСТНИК" №25(232), 7 декабря 1999
Белла ЕЗЕРСКАЯ (Нью-Йорк)

КАК ЭТО ДЕЛАЛОСЬ В МОРДАСОВЕ

На главную      Новости      История      Спектакли      Рецензии      Контакты      Актеры      Гостевая книга